Эпифанио лопес рост, Королева Юга (fb2) | Флибуста
![Эпифанио лопес рост](https://asics-shop.ru/wp-content/themes/mh-magazine-lite/images/magu.jpg)
ХХ век принес странам Второго и Третьего миров несколько «волн» диктатур. На президентских выборах кандидат консерваторов Андрес Пастрана с небольшим преимуществом одержал победу над последователем Сампера Писано Орасио Серпой. И когда первый гоминид отважился пережрать на ночь?
В нем высокая тайна! Быть может, оно кабалистическая формула, в которой закодирована индивидуальность нового гения… Ибо, если графология и другие науки, изучающие загадочные психофизиологические соотношения, имеют под собой реальную почву, что вполне допустимо, то почему бы не выявить связь между первым словом, произнесенным человеком, и его личностью?
Авито немедленно отправляется к дону Фульхенсио. Звонкий гутуральный согласный в сочетании с гласным, занимающим среднее положение в ряду фонем а — о — у , причем сочетание повторяется… Го-го, го-го, го-го!
Интересно, какая связь между этим таинственным го-го и будущим метадраматическим моментом? Дон Фульхенсио вспоминает об опыте, который проделал, по свидетельству Геродота, египетский фараон Псаметих с целью установить, какой из языков самый древний. Он отдал двух новорожденных пастуху, чтобы тот воспитал их в уединении, так что они не слышали бы человеческой речи, и вот через два года пастух обратил внимание, что дети повторяют слово becos, a это по-фригийски «хлеб», — стало быть, самым древним языком оказался фригийский, а не египетский.
Исследование, проведенное доном Фульхенсио, позволило выяснить, что слово «гого» принадлежит баскскому языку, где оно имеет значение «желание, хотение, настроение, намерение», в переносном смысле, возможно, и «воля».
Затем Аполодоро начинает выговаривать: «папа», «мама», «па», «аба», «тити», «чича», а в один прекрасный день огорошивает отца загадочными словами, которые произносит, ни к кому не обращаясь, как бы разговаривая сам с собой: «пучучули», «пачучила», «титамими», «татапупа», «пачучили».
Я ведь пал… пал. В нем материнская кровь… И этот человек… — Но тут Авито спохватывается и сквозь зубы произносит: — Замолчи! Ребенок меж тем забавляется словотворчеством, лепит слова из чего попало, выдумывает и тем утверждает свою изначальную самобытность, от которой впоследствии придется отказаться во имя общения с другими людьми; а пока что он дает волю чудесной творческой силе, которой наделены дети, играет миром, как заправский поэт, создавая бессмысленные слова: «пучучули», «пачучила», «титамими»… Бессмысленные?
А не так ли зарождается язык? Ведь сначала было слово, а смысл пришел потом. Дон Авито внимательно наблюдает за одинокими играми маленького гения, этими первыми попытками что-то сделать, этой пробой душевных сил, этим рысканьем в дремучем лесу в поисках своего пути. Авито замечает, какой получается дидактический эффект, когда оп показывает сыну блоху сначала для осмотра невооруженным глазом, а потом — под микроскопом. Стол покрыт клеенкой, на которой изображены основные открытия и портреты изобретателей.
Монгольфье ребенок называет папой — видимо, находит в нем сходство с отцом. Пока отец уединяется с философом, мать уединяется с сыном и тискает в объятиях грезу своих снов, осыпает поцелуями.
Милый ты мой! Дорогой мой! Принц наследный! Солнца мое! Луис, Луисито, Луи сито, мой Луис!.. По ее просьбе мальчика при крещении нарекли Луисом по деду с материнской стороны, отцу Марины, а не каким-то там странным Аполодоро, так что Луис — его тайное, тщательно скрываемое, только им двоим известное имя.
Прижав губы к его губкам, покачивает головой, отрывается, смотрит на него, восклицает: «Луис, мой Луисито! Устыдившись своего тайного прегрешения и почувствовав трепет перед незримым явлением рока, она встает и, оставив сына, снова предается снам. В другой раз, прижимая сына к груди, она восклицает свое «мой, мой, мой Луис, Луисито, радость моя солнце мое, Луис! При этих тайных встречах мать говорит ему о боге, о божьей матери, о Христе, об ангелах и святых, о рае и аде, учит его молитвам.
А потом предупреждает: «Ничего этого не говори папе, Луисито. Ты понял, милый? Но вот Аполодоро осеняет себя крестом на глазах у отца, и у Марины сердце начинает тревожно стучать в груди, но происходит нежданное, нечто, выходящее за пределы ее сонной логики. Эмбрион в своем развитии проходит все стадии, которые прошел его биологический вид, онтогенетический процесс повторяет филогенетический: сначала это инфузория, затем почти рыба, низшее млекопитающее… Человечество прошло стадию фетишизма, так пусть и каждый человек через нее пройдет.
Впоследствии я позабочусь о том, чтобы вывести его из этой стадии и трансформировать его теперешние фетиши в абстрактные идеи. Говори ему про буку, а потом сама увидишь, во что этот бука у него превратится…. Больше чем влияния матери опасается Авито воздействия на ребенка нянек с их сказками про ведьм и народными поверьями.
Но почему же он считает сказки и народные поверья более опасными, чем религиозные традиции, которыми пичкает его мать? Тут в душе Авито шевелятся воспоминания детства, того детства, о котором он никогда не говорит, и он приказывает бесу: «Замолчи, замолчи, замолчи, наглец!
Обретя речь, малютка Аполодоро начинает культивировать свое воображение, выдумывая разные смешные нелепости, делает быстрые успехи по части использования этого божьего дара, насмехается над логикой. В нем пробуждается святое чувство юмора, он испытывает наслаждение от любой несуразности, от какой угодно чепухи. Смеется, запрокидывая головку, от всего своего детского сердца, когда скажет бессмыслицу, порвет логическую связь понятий, железный обруч традиционных ассоциаций; он.
Как-то он поразил отца, продекламировав прибаутки, которые он перенял от няни или от других детей:. Когда Карраскаль, не на шутку встревоженный, рассказывает об этом дону Фульхенсио, философ хмурится склонив задумчиво голову набок, он раздосадован тем что Авито, облокотившись на стол, сдвинул с места ветхие письменные принадлежности. Мыслитель восстанавливает порядок, ибо каждому предмету у него отведено свое место: чернильнице, карандашам, ножницам, часам, спичечнице, перьям, — наконец восклицает:.
Оставить его в покое, пусть полетает, ему так или иначе придется вернуться на землю, ступить на твердую почву, чтобы поклевать зерна, которого в небе нет. Наш духовный хлеб — только логика. Пока дон Фульхенсио, по обыкновению, делает паузу, чтобы записать последний афоризм большинство их приходит ему в голову, когда он говорит; он из тех философов, что думают вслух , дон Авито думает: «Оставить в покое!
И так во всем и всегда! Странная педагогика! Что бы это значило? Вы не помните, как были ребенком, в вас не сидит ребенок, вы им не были, а хотите быть педагогом! Хорош педагог, который не помнит детства, не представляет себе ясно, что это такое! Вот так педагог! Только через наше собственное детство можем мы приблизиться к детям! Стало быть,. Да, конечно, смысла тут нет, это верно… Но отсебятина тоже не имеет смысла, потому что ее нет в тексте роли.
А что прикажете ему петь? Дважды два — четыре, дважды три — шесть, дважды четыре — восемь? Придет еще, придет его время, настанет суровая пора логики.
А сейчас оставьте его в покое, предоставьте самому себе…. Отчего это никому так и не удалось сочинить хоть какую-нибудь хороводную песню с логичным и поучительным содержанием, которая привилась бы детям? Почему детям нравится бессмыслица? Ребенок пожимает плечами. Странный вопрос, верит ли он в это!
![Колумбия | это Что такое Колумбия?](https://kyivdennoch.novy.tv/wp-content/uploads/sites/680/2017/04/epifanio_mini.png)
Откуда мальчику знать, что такое верить в то, что ты говоришь? Мальчик снова пожимает плечами. А что, если будущий гений еще не видит стены между реальностью и вымыслом? Может, и в самом деле он выдумывает разные вещи и верит в них, как это утверждает дон Фульхенсио? Чего доброго, это начало отсебятины! Материя снова в интересном положении, а Форма — в замешательстве: подобное осложнение не входило пи в какие расчеты. Форма проклинает инстинкт, ибо не знает, помешает это новое существо воспитанию гения или, наоборот, будет способствовать оному.
А если появится второй гений? Никаких сказок о том, что младенцев привозят из Парижа, и другого подобного вздора; всегда — правду, только правду.
Будь ты постарше, сынок я объяснил бы тебе, как из оплодотворенной яйцеклетки развивается зародыш. Когда Карраскаль с удовлетворением рассказывает об этом эпизоде дону Фульхенсио, его снова ждет сюрприз. Да есть ли на свете что-нибудь лживее правды?! Разве она нас не обманывает? Разве правда жизни не обманывает наши самые пылкие надежды? Несовершенство реального мира — каменная стена на пути к осуществлению его замыслов, у него просто руки опускаются. В состоянии ли педагогика переработать такое сырье?
Не сделал ли я глупость, поддавшись чувству… чувству… — отец гения поперхнулся одиозным понятием, — чувству признайся, Авито! Ты пал, ты падаешь и падешь еще сто раз», Карраскаль продолжает рассуждать: «Любовь! Первородный грех, родимое пятно моего гения, о, какой глубокий смысл заложен в концепции первородного греха! Не удастся мне вырастить из сына гения: я слишком поверил в могущество педагогики л недооценил наследственность, вот эта наследственность теперь мне и мстит… Педагогика есть процесс адаптации, любовь — врожденный инстинкт, а наследственность и адаптация всегда будут противоборствовать друг другу, это борьба прогресса и традиции… Однако разве не существует традиции прогресса и прогресса традиции, по теории дона Фульхенсио?
Разве нет педагогики любви, любовной педагогики и любви к педагогике, педагогической любви, а стало быть, также педагогической педагогики и любовной любви? Чего только не познаешь в общении с этим человеком! Какой человек! Мне надлежит преодолеть в моем сыне всю инертность, которая досталась ему от матери; смотри правде в глаза, Авито: ведь вся неизбывная заурядность твоей жены… Искусство может многое, но Природа должна ему все же помогать… Видно, я поступил как жалкий раб инстинкта, пожертвовав сыном во имя любви, вместо того чтобы принести любовь в жертву сыну… Пока мы женимся по любви, человечество будет пребывать в нынешнем плачевном состоянии, потому что любовь и разум исключают друг друга… Нельзя быть одновременно отцом и учителем, никто не может быть учителем собственных детей, как никто не может быть отцом своим ученикам; учителя должны придерживаться безбрачия — вернее, быть бесполыми, а отцами пусть будут те, кто для этого больше всего пригоден; да-да, должны быть такие люди, чьим единственным занятием было бы производство на свет детей, которых потом воспитывали бы другие, а их задачей оставалась бы добыча педагогического сырья, воспитабельной массы.
Надо бы ввести специализацию функций… Любовь… любовь! Но, послушай, Авито, любил ли ты Марину хоть когда-нибудь? Любил ли ты ее, и что это значит — любить? Дойдя до этого пункта в своих размышлениях, Авито заметил мальчика, который мочился в вырытую им ямку. Для чего он это делает?
А если бы я женился на Леонсии, каким был бы Аполодорин, мой Аполодоро? Или если бы Мединилья, который собирается жениться на Леонсии, женился бы вместо меня на Марине, каким был бы Аполодоро, ее Луис? И еще…» Тут он вспомнил парадокс дона Фульхенсио: что было бы с нашей историей, если бы не Колумб открыл Америку, а какой-нибудь мореплаватель, ацтек, гуарани или кечуа, открыл Европу?
Это восклицание бомбой взрывается в мыслях Авито — Нет, что ты, нет; ты не можешь этого хотеть, ты ошибся, сынок… Кто тебя этому научил? Кто тебе сказал, что ты хочешь стать генералом?
Ах да, ты видел как проходили солдаты! Нет, Аполодоро, нет; мой сын не может хотеть ничего подобного. Ты ошибочно толкуешь свои собственные чувства… Общество переходит от военного типа к индустриальному, это сказал Спенсер, [18] запомни, сынок, хорошенько это имя, Спенсер, слышишь?
Спенсер, и неважно, что ты не знаешь, кто это, лишь бы ты запомнил имя, Спенсер, Спенсер, повтори: Спенсер…. Карраскаль смотрит на жену, на сына, опускает голову и думает: «Оставить его в покое… оставить… Но этот человек… этот человек… Надо действовать энергично!
Философ настаивает на социальном воспитании Аполодоро, на том, чтобы он формировался как личность в обществе других детей, играл с ними на улице, и Карраскаль, хоть и скрепя сердце, в конце концов соглашается.
Но школа — это ужасно, ужасно! Хорошенькие вещи он там усваивает! Ему там прививают антропоморфизм! Чтобы солнце говорило? Почему я говорю «выкорчевать»? Разве у подобных вещей есть корни? Все равно — выкорчевать. Наш научный язык набит метафорами. Если не перейдем па алгебру, толка не будет. Нет, я просто обязан вмешаться и, хотя он ходит в школу, наставлять его сам». Проходя однажды по площади, Авито слышит, как мать говорит сыну, который только что с кем-то подрался и ревет: «Да пусть тебе хоть кишки выпустят, не реви.
Чем плакать, взял бы камень и разбил ему голову! Растут без всякой педагогики!.. На что такие нужны? Только на то, чтобы методом «от противного» подчеркнуть достоинства педагогики, плодами которой пользуются другие дети.
Придя домой, Авито внушает сыну:. Они только и знают, что дразнятся: «Аполо-поло-моло, поло-моло-дроло, Полодоро-полудура, дура-дура-дура! И Авито решает учить сына правильно говорить, читать и писать.
Чтобы научить его говорить не по заученным правилам, а в соответствии с глубоко познанными закономерностями языка, Авито берется за лингвистику, но на первых же шагах спотыкается. Испанский глагол ahogarse утонуть происходит от латинского ad-focare, где корень focus огонь — стало быть, поначалу он и значил «сгореть», и получается, что когда-то можно было сгореть в воде или захлебнуться в огне… А то вот еще: слово probable вероятный в толковом словаре испанского языка определяется как то, что можно probar доказать , а если мы что-то можем доказать, то это уже дело верное, а не вероятное… Досадно, что нам приходится разговаривать на подобных языках, а не на языке алгебры.
Поэтому Авито отказывается от мысли научить сына говорить по языковым законам. Зато учит его писать по фонетической системе орфографии, единственной рациональной системе, которой принадлежит будущее. Сначала он колебался, какую букву избрать для глухого гутурального эксплозивного согласного: «Q» или «К» и писать свою фамилию Qarrasqal или Karraskai, но дотом остановился на «К» чтобы не лишать слова kilogramo и kilometro их традиционного ученого облика.
А кроме того, на «К» начинаются фамилии не одного великого человека, например: Kant, Kepler и т. Разве то Quesnay [19] да Quetelet, [20] других Авито, не знает.
Самым научным было бы записывать слова с помощью кривых, какие вычерчивает на своем валике фонограф; но, чтобы преуспеть в этом, пришлось бы дожидаться, пока сын не войдет в сознательный возраст».
Авито также обучает сына рисованию и черчению, дабы тот обрел чувство формы, так как без него не создашь чувства перспективы.
Метод обучения весьма остроумен, если такие вообще бывают. Авито заставляет сына рисовать с натуры бумажных птичек в разных положениях и проекциях, потому что птички — не только объемная натура: они хороши как наглядные пособия для демонстрации геометрических фигур.
Ежедневно отец и сын совершают прогулки и беседуют — излюбленный дидактический прием Авито. Вот он останавливается, поднимает с земли камень и говорит:. Мальчик пожимает плечами, а откуда-то, из самой глубины его сознания, его личный бес есть и у него такой шепчет: «Да папа у меня просто дурак».
Иногда случается, что сын задает вопросы, которые ставят отца в тупик. Однако счел за благо промолчать. Так в голове Аполодоро начинает вертеться калейдоскоп, в каждом узоре которого скрыт подвох; ему является ворох иллюстраций с надписью внизу, которую надо расшифровать. Бес тут как тут: «Слава богу? Богу, Авито, богу? Ты пал, пал и будешь падать без конца! Я давно этого ждал! Понимаешь, Аполодоро, надо отдать дань воображению — вот именно, отдать дань воображению как первоисточнику всех религий; это вроде предохранительного клапана.
Это алтарь религии человеческой культуры. Видишь ли, по Р. Йерингу, обожженный кирпич положил начало ассирийской цивилизации; он предполагает покорение огня, благодаря чему человек стал человеком, он сделал возможной письменность, так как самые древние надписи дошли до нас именно на обожженном кирпиче.
Первые книги были из кирпичей…. Кирпич дал начало письму, вот почему на этом кирпиче написано слово «Наука». Ах да, колесо. Колесо, сынок, колесо! Колесо — это нечто чисто человеческое, ибо человек действительно придумал его, ничего не позаимствовав природы. В живых организмах есть рычаги, пружины но колеса там не найдешь. Поэтому самое научное средство передвижения — велосипед. Вот, таков мой алтарь культуре. Ну, как? Удовлетворил я твое любопытство? На прогулку они берут с собой компас для ориентирования на местности, как-то раз взяли секстан, чтобы определить высоту солнца, затем последовали: термометр барометр-, гигрометр, увеличительное стекло.
И это вполне своевременно, потому что мальчику уже нужно вести в тетради регистрацию опытов, отмечать максимум и минимум температуры и давления в течение дня и составлять статистические таблицы всего, что подлежит статистическому табулированию.
Сегодня отец и сын идут в Музей естественной истории, чтобы поближе познакомиться с эволюцией, так как домашних наглядных пособий им уже не достаточно. Они входят в зал, где пахнет полосканьем для зубов и аптекой, а из-за стекол витрин на них смотрят набитые ватой чучела: огромные уродливые птицы, звери всех видов, застывшие на подставках в причудливых позах, забавных или жутких; некоторые животные заспиртованы. Аполодоро изо всех сил вцепляется в отцовский рукав. Вот это муравьед, по-научному Myrmecophaga jubata; смотри, какой у него язык, это для того чтобы….
Когда немного погодя они отправляются домой, отец озабочен и задумчив: сын разбрасывается, не может сосредоточиться на чем-то одном!.. Чтобы привить сыну вкус к науке, он готов был бы дать ему прочесть романы Жюля Верпа, если бы они не были романами, если бы изъять из них художественный вымысел.
Он слова немеет от изумления, когда, поделившись этой мыслью с доном Фульхенсио, получает такой ответ:. Дон Фульхенсио снова настаивает, чтобы Авито послал сына в школу, попросив при этом ничему его там не учить. Однажды он пришел из школы л сказал, что теперь знает, кто зажигает солнце, это делает солнечный мастер, а на мой вопрос, как же он туда забирается, сын ответил, что, мол, летает….
И бедный отец, которого подобные вопросы ставят в тупик, отказывается от попытки вносить свои коррективы и про себя восклицает: «Просто не верится, что это мой сын!
Такой странный ребенок! Ни о чем не задумывается, ни на чем не сосредоточивается, ничто его не задевает за живое, а порой он делает заявления, вроде того что, мол, руки мешают ему, когда он спит! Смотри, папа, у него глазки как черные бусинки. А что он так дрожит, ему холодно? В те редкие минуты, когда рядом нет отца, между матерью и сыном разыгрываются тайно от всех молчаливые сцены: мать хватает сына в объятия и так застывает, глядя в пустоту, или осыпает поцелуями его лицо.
Мальчик удивленно таращит глаза: тут совсем другой мир, такой же непонятный, как и мир отца, это мир поцелуев и почти полного безмолвия. Говори за мной: отче наш…. Луис, миленький Луис, Луисито, сынок мой, Луис, иди. Только молчи, ему — ни слова, понял?
Вот он идет… Аполодоро! Слова и впечатления дефилируют в сознании ребенка, как шеренги солдат: «Почему камни падают, Аполодоро? Почему напротив большего угла расположена большая сторона? Аполодоро, полодоро, полудура-дура-дура, Аполо-боло-дроло! Этот Рамиро у меня еще получит.
Луис, Луис мой, Луис, Луисито… да святится имя твое… ему ни слова, понял? Почему это мама зовет меня Луисом? У муравьеда такой язык… Бедный кролик! Бедный кролик! Когда настал час появления на свет второго сына, Марина родила дочь. Авито не стал ни взвешивать девочку, ни заводить регистрационный журнал. Карраскаль вспоминает, что есть такая вещь, как феминизм, но ему как-то все не хватало времени разобраться, в чем там дело. Где-то в глубине души он недоволен исходом события, то есть появлением на свет младенца женского пола.
У него давно уже сложились определенные убеждения насчет того, что такое женщина и чего она стоит. Женщина для него — постулат и, как таковой, доказательству не подлежит; это существо ярко выраженного вегетативного склада. Галантность — враг правды, — думает Авито, — а ведь мы обязаны женщине, для ее же блага, говорить голую правду и даже более того: скелет правды без всякого мяса, ибо не может быть истинной правда, коли она хоть чем-то прикрыта.
Если так ставить вопрос… Хуже всего, друг мой Синфориано, что мужчины воздвигли ей алтарь, приковали ее к нему в очень неудобной позе и докучают ей фимиамом…. Я смотрю на женщину как на почву, подготовляемую к тому, чтобы принять в свое лоно семена и взрастить плод, а потому ее, как и почву, надо взрыхлить, чтобы она стала тучной….
Теперь, после женитьбы, Авито еще более утвердился в этой своей теории. Женщина представляет Материю, Естество, стало быть и воспитание ее должно быть материальным, естественным.
Бедная Материя смотрит на Форму, у которой на все свои соображения, и прижимает к груди малютку дочь, бедняжечку, которой суждено когда-нибудь стать всего-навсего женщиной! Дочь отдают целиком на ее попечение, дочь, цветок ее сновидений, воплощение ее грустной улыбки. Это прелесть что за девочка, особенно когда во сне чмокает губками, будто сосет невидимую грудь. В такие моменты мать охватывает горячее желание осыпать поцелуями этот цветок, но она боится разбудить, девочку, пусть спит, спит, спит сколько захочет.
Марина удерживается от поцелуев, она должна от них удержаться, и они звучат у нее внутри неслыханной песней. О, дочь, девочка, сосуд любви! И вот девочка, которую нарекли Росой Авито на этот раз предоставил выбор имени жене: не все ли равно, как зовут женщину!
А ходить и говорить начинает в более равней возрасте, чем брат. Плач их взрыхляет. Когда она просыпается, у нее возникает нервное напряжение, ей его надо снять, и она плачет. Ей просто нужно какое-то время поплакать, а повод она всегда найдет.
Она просит у тебя наперсток, и ты его даешь ей; потом просит часы — тоже даешь, потом еще что-нибудь и, наконец» луну, хотя она знает, что луну ты ей дать не можешь, ей нужен лишь предлог, чтобы поплакать. Дай ей поплакать, Марина, пусть плачет, пусть сама себя взрыхляет. Но жена поцелуями осушает слезы дочери, хоть дон Авито и хмурит при этом брови, эти поцелуи — своего рода протест: на глазах у мужа она целует девочку, усеивая ее микробами, а на эту сцену из своего угла поглядывает Аполодоро, искусственно взращиваемый гений с грустными глазами….
Время идет, и дочь берет уже щетку, барометр, что попадется под руку, заворачивает в нагрудник и баюкает, прижав к груди, качает и поет песенку. Отец наблюдает, как дочь баюкает и укачивает барометр» ж распоряжается, чтобы этот предмет клали в постель тому, первому ребенку, сыну и наследнику. О, этот инстинкт! Он всего лишь слово, изобретенное, чтобы прикрыть наше невежество! Когда Карраскаль вошел в кабинет дона Фульхенсио, философ обдумывал очередной афоризм над чашкой остывшего шоколада.
Что является врожденным, а что — благоприобретенным? Мужское начало или женское? Какое из них первично? А может быть, они возникли за счет дифференциации какого-то общего начала, не мужского и не женского? Да и, в конце концов, велика важность помянуть бога для красного словца!.. Дуэт продолжается в таком же духе, а под конец дон Фульхенсио, вспомнив Сократа в Платоновых диалогах, изрекает:.
Муж — прогресс традиции, а жена — традиция прогресса.
Карраскаль молча смотрит на simla sapiens, которая как будто смеется, потом переводит взгляд на плакат «Если бы не было людей, их стоило бы выдумать», а философ меж тем вытирает рот тыльной стороной ладони.
Когда дон Авито приходит домой, его антисверхчеловек целует Роситу в шейку, а та заливается хохотом от щекотки, и на все это взирает из своего угла Аполодоро, гений.
Ты это брось, пойдем-ка, почитаешь мне, а потом прострочишь кое-что на машинке…. Прошло время, и Аполодоро подрос уже настолько, что дон Фульхенсио счел своевременным назначить день для личной беседы с воспитуемым.
Пока что он видел мальчика лишь мельком. И вот наступил этот торжественный, волнующий день Философ ожидает будущего гения в таинственном полумраке кабинета, сидя в кожаном кресле возле simia sapiens, наполовину скрытый ворохом книг, покрывающих стол. Аполодоро входит, сердце его трепещет, и поначалу, пока глаза не освоились с полумраком, он видит только апостольское лицо дона Фульхенсио с обвислыми усами и полузакрытыми глазами, окруженное нимбом смягченного занавесками света.
Философ разглядывает бледного долговязого юношу, у которого руки болтаются, будто развинченные в суставах, а верхняя губа вздернута, из-за чего рот слегка приоткрыт. Отец подходит к наставнику и сердечно жмет ему руку, как бы говоря: «Я оставляю вам это мое творение, будьте с ним поласковей», и, не смея взглянуть на сына, уходит.
Аполодоро сидит прямо, руки держит на коленях. Юноша задыхается от волнения и вспоминает почему-то несчастного кролика, настолько ему не по себе от испытующего взгляда философа. Философ замолкает, он хотел было сказать: «выкинь из головы, что из тебя получится гений», но тут же вспомнил, что, только нацелившись на недосягаемое можно достичь вершины того, что в твоих силах, и остановился.
В этот момент в дверях появляется безмятежное румяное лицо доньи Эдельмиры, окаймленное светлым париком. Окинув молодого человека властным испытующим взглядом, хозяйка дома произносит:.
Муж и жена начинают о чем-то шушукаться. Аполодоро тем временем мысленно продолжает созерцать спокойное румяное лицо, словно бы ребячье, которое никак не вяжется со светлым париком и монументальной фигурой. Потом осматривается, видит simia sapiens и homo insipiens и спрашивает себя, что бы все это значило. Возвращается дон Фульхенсио, идет к своему креслу, садится и, записав в тетрадь сентенцию «человек — это афоризм», начинает беседу:.
Однако, с тобой, мальчик мой, я буду говорить на языке экзотерическом, простом, общепринятом, не прибегая к тому способу, который разработан в моем труде «Ars magna combinatoria». Ты еще молод и недостаточно окреп духом, для того чтобы насладиться чудесными вещами, сокрытыми от глаз простых смертных, рабов здравого смысла.
О, этот здравый смысл простых смертных! Здравый смысл — это бич рода человеческого! Берегись его, остерегайся этого самого здравого смысла, беги от него как от чумы! Здравый смысл — это суждение, полученное общедоступными средствами познания; вот, например, в стране, где только один человек обладал бы микроскопом и телескопом, его сограждане сочли бы его лишенным здравого смысла, если бы он сообщил им о результатах своих наблюдении, ибо сами они судят о вещах, глядя на них невооруженным глазом, — он-то и есть источник здравого смысла, средство дознания, лежащее в его основе.
Впрочем, соблюдай осторожность, а то как бы не оказалось, что ты в микроскоп смотришь на звезды, а в телескоп — на инфузории. Если же кто-то тебе скажет, что здравый смысл — самое великое достижение ума, отвернись от этого человека, потому что он набитый дурак. Она вроде мышьяка: в разумных дозах укрепляет, в чрезмерных — убивает. А в сочетании со здравым смыслом она образует гремучую взрывчатую смесь, именуемую супереулъгарином. Один… два… три… множество исчерпано; изучай историю, дабы познать вещи в движении, в процессе.
Математика и история — это два полюса. Если бы сделать особую инъекцию, впрыснуть всем в мозги сыворотку из четырех парадоксов, трех нонсенсов и одной утопии, мир был бы спасен. Не гонись за физическим здоровьем в ущерб духу. Не верь в то, что старики называют жизненным опытом, какая-нибудь набожная старушонка, сто раз в день бормочущая «Отче наш», никак не больше понимает в жизни, чем тот, кто годами не вспоминает эту молитву.
Да нас как раз и влекут те пути, где не все гладко. Опыту, почерпнутому из книг, тоже не слишком доверяй. Тебе будут твердить: «Факты, факты, факты! Все сущее — факт, ибо оно существует, а быть — это уже событие!
Раньше в книгах были слова, теперь они набиты ссылками на факты, а вот чего там никак не отыщешь, так это идей, Если бы я оказался перед печальной необходимостью подкрепите мои доктрины фактами, я бы их придумал, так как, по моему глубокому убеждению, все, что человек может вообразить, действительно произошло, происходит или произойдет в будущем.
Кроме того, тебе мало будет проку в каких бы то ни было фактах, даже когда в книгах они спрессованы в удобные для заглатывания облатки, если они не орошены соками интеллекта, под воздействием которых они превращаются в сплав идей. Чурайся фактологов, ведь фактология не что иное, как работающий вхолостую здравый смысл, обрати внимание — вхолостую, тут он лишен той почвы, на которой он дает плоды, пусть тривиальные, но полезные. Однако не иди и за теми, что бродят по свету с котлом скандинавского бога Одина.
Подобно этому богу, они таскают на плечах, словно шляпу, огромный котел — форму для изготовления сыров, — края которого бьют им по пяткам, налезают на глаза, не дают видеть, что делается кругом; люди эти носятся со своим рецептом, и, согласно этому рецепту, в сыр надо положить всего, что есть на свете, но им негде взять молока на изготовление такого огромного сыра, Его лучше изготовлять вручную.
Дон Фульхенсио останавливается, чтобы сделать запись: «Схоластика — это величественный и прекрасный собор, построенный с учетом многовековых достижений храмовой архитектуры, но из необожженных кирпичей», Затем продолжает;. Ведь серые тупицы, что называют ближнего своего эксцентричным, сами отдали бы все на свете, чтобы стать такими же! Не давай им понять до конца, кто ты таков, заметай следы, как лисица хвостом, сбивай их с толку.
Будь непоследовательным в их глазах, чтобы они в конце концов отказались от попытки отнести тебя к какому-то разряду и стали говорить: это Аполодоро Карраскаль, единственный в своем роде.
Вот тогда ты будешь самим собой, личностью единственной и неповторимой. Пусть твои разные поступки и слова будут связаны между собой только одним: тем, что они твои. Преобразуй всякий дошедший до тебя звук, каким бы он ни был, усиливай его и придавай ему свой тембр. Это и будет твой вклад в него. Пусть скажут: «Это звучит как у Аполодоро», — подобно тому как говорят о звучании флейты, свирели, гобоя или фагота. А ты старайся звучать, как орган, на всех регистрах.
Ты что-то хотел сказать? Это и есть сильные люди. Так будь в числе сильных! А наука, друг мой… что тебе сказать о науке? Ты видишь на плакате афоризм: «Цель человека — наука».
Мир сотворился заметь: сотворился, а не был сотворен для того, чтобы человек его объяснил. А когда он будет объяснен…. Вся наука в конце концов будет сведена человеком к рациональному каталогу, обширному словарю, в котором все наименования получат исчерпывающие определения и будут упорядочены по генетическому, и идеологическому критериям, причем обе эти классификации в конечном счете совпадут.
Когда все вещи окажутся сведенными к идеям, вещи исчезнут, останутся только идеи, а эти последние, будучи поименованы, превратятся в имена, и тогда останутся лишь имена, которые вечно будут звучать в безграничном молчании вселенной. Таков будет конец и отрицание реального мира сюрреальным. Ну, на сегодня хватит с тебя, можешь идти! Аполодоро несколько мгновений смотрит на философа, вспоминает почему-то донью Эдельмиру.
Что все это значит? Выйдя из дому, он слышит у ворот, как согбенная старуха с корзиной говорит другой старухе: «Не все ли равно, сеньора Руперта, нам жить-то осталось…» Юноша вспоминает восклицание своей матери «что за мир, пресвятая дева, что за мир! А потом в памяти всплывает образ бледной, анемичной девочки, которую он встречает почти каждый день, направляясь на урок математики; она глядит на него тоже как будто во сне.
Затем ему вспоминается виденное в детстве: мальчишки поймали летучую "мышь, прибили ее за крылья к стене и развлекаются, окуривая животное табачным дымом. Аполодоро только что познакомился с Менагути, длиногривым Менагути, служителем культа Девы Красоты, на визитной карточке которого значится:. Любовь — это все. Надо создавать творения любви, произведения искусства, только в поэзии можно стать гением. Пиши стихи, Аполодоро! С какой радостью ложится Аполодоро вечером в постель!
Тут-то и восходит его звезда, начинается праздник его души! Он забирается в свежесть простынь, свертывается калачиком и в этой позе, той самой, в которой он лежал в утробе матери, дожидается сна, божественного сна, ласкового приюта, надежного убежища, где возрождается его воля к жизни. Перед сном он читает теперь одну из книг, которые оставил ему Менагути; их приходится проносить в спальню так, чтобы не увидел отец, и прятать под подушкой.
В этих книгах есть места, при чтении которых сердце Аполодоро начинает стучать громче, дыхание учащается, и юноша, ловя воздух полуоткрытым ртом, отрывается от книги. Может, это уже сон? Аполодоро этого не знает: с тех пор как отец дал ему прочесть ученейший трактат о снах, их причинах и природе, ему трудно решить, когда он спит, а когда нет. Он дожидается сна, и это ожидание — самый сладостный момент в его повседневной жизни. Сон — источник здоровья, потому что во сне живешь, о жизни не думая.
Здоровый человек не знает, что такое сердце, желудок, печень, он начинает ощущать их только тогда, когда с ними что-нибудь не в порядке; вот так же человек во сне не замечает, что он живет. Во сне никто ничему не обучает юношу. Впрочем, нет! Приходят сновидения, а у них — тоже своя дидактика. Куда спрятаться? Где найти сон без сновидений, который никогда бы не кончался? Какой странный сон эта наша жизнь! Каждый вечер Аполодоро ложится с намерением подкараулить момент, когда к нему приходит сон, проследить за этим таинственным погружением во временное небытие; однако все напрасно: сон тихонько подкрадывается сзади и захватывает его врасплох раньше, чем он успеет обернуться и посмотреть ему в лицо.
Для дона Авито проблема смерти в этом плане не существует: смерть — обычное явление, думать иначе — абсурд. Этот хоровод идей, идеек, идеечек, псевдоидей, горе-идей, почти-идей, идеоидов, которыми пичкает сына отец, вызывают у того какие-то бесформенные и бесцветные сновидения, складывающиеся из неясных желаний, неосознанных порывов.
Мир — огромный калейдоскоп! Но этот калейдоскоп источает иногда пряные запахи, сладкий дурман, который ударяет в голову молодым, особенно весной. Подумать только, отец лишал его подобных книг! Поэзия, сладостная поэзия, пламень любви, вздохи и нежность, а иногда и неистовство, жестокость. Что за калейдоскоп этот наш мир! И на каждой вещи, на ее тыльной стороне, которая не видна, свой ярлык и соответствующее объяснение. Удивительная штука этот мир!
Чего только не увидишь за городом и в самом городе! Экипажи, автомобили, лошади, собаки, и скелеты у них внутри, скрыты мышцами, мужчины, женщины… о, женщины! Среди них встречаются высокие, дородные, полные, пышные, у них горячая кровь, сердце и прочие внутренности, высокая грудь, что колышется в такт шагам, а есть такие, что, как посмотрит на тебя… Ах, до чего же остро пахнет мир! Сегодня, когда Аполодоро шел на беседу с доном Фульхенсио, он увидел, что дверь открыта, прошел по коридору и остановился у входа в святилище.
Он поступил нехорошо, но… что это? Дон Фульхенсио — ну да, он — обнял донью Эдельмиру за полную талию, а другой рукой треплет ее подбородок. Зрелые формы почтенной матроны дышат молодостью, парик блестит.
Над тем, что они искусственные, накладные?
А разве сами мы не суррогаты, которые можно менять один на другой? Остального Аполодоро не услышал, потому что донья Эдельмира вдруг поднялась с кресла, воскликнув: «Кто там? Вот почему философ сегодня не произвел на Аполодоро особого впечатления, и снится ему теперь не он, а донья Эдельмира. Отец велел сыну, чтобы тот письменно изложил свое миропонимание, но, как Аполодоро ни ломает голову, ничего у него не получается. Прежде всего, разве у него есть уже какая-нибудь концепция этого самого мира?
Какая тут может быть концепция, если он только начинает различать его запахи?! И вот он отправляется — очень уж день хорош! Ясный и теплый весенний день; в лучах солнца зеленеет нежный пух лопнувших тополиных почек; река сияет; над головой — безупречная синева небесного океана, лишь на западе полоской пены проступают легкие облачка; воздух густо напоен весенними запахами.
Юноша садится в траву, над которой носится пух одуванчиков. На другом берегу каменная поросль города тоже весенняя с колокольнями и капителями отражается в зеркальной глади спокойной реки на фоне сияющей лазури, так что река кажется продолжением неба, а двойное изображение города — фризом, выгравированным на небесно-голубом мраморе и покрытым глазурью. Все вместе напоминает открытую книгу. Аполодоро вспоминает, как в детстве он вместе с товарищами в отрывал головы у мух и расплющивал их в сложенном листе бумаги, чтобы получилась симметричная фигура как в калейдоскопе.
Сейчас он смотрит на отраженные в воде тополя и вспоминает стихи Менагути;. Душа Аполодоро погружается в этот мираж, тонет в нем; юноша дышит и не дышит; сияющая лазурь не имеет никакой надписи па тыльной стороне, которой не видно, потому что ее вообще нет. Это сон, прекрасный сон! Аполодоро видит сон с открытыми глазами, и душа его распахнута навстречу видению весны! Вдруг он ощущает замирание в груди, поворачивает голову, и его обжигает огнем, полыхнувшим из-под ресниц, он видит две русые косы и стройную фигурку.
Сердце бьет тревогу, что бы это значило? Вернувшись домой, Аполодоро принимается лихорадочно обдумывать свою концепцию вселенной, но в конце концов оставляет ее и берется за сочинение стихов.
Стишки, сын мои?! Но правду скрыть не удается: дон Авито все-таки натыкается на книги, рисунки, гравюры, заметки и раскрывает рот от изумления, он ничего не понимает. А Марина, мать, бедная сонная Материя, говорит в момент пробуждения:.
Что за чушь! Влюбиться в его возрасте?! Он-только-только созрел!.. А персональный бес: «Ты пал, а раз ты пал, падет и он, и все падут, и будете вы падать без конца». Авито задумывается и в конечном счете приходит к убеждению, что нет дыма без огня, и тогда он решает дать смертный бой, чтобы спасти гения. При этом он чувствует прилив возмущения: Марина раскрыла секрет раньше его, это она произвела на свет сына, способного влюбиться в таком раннем возрасте, она некогда заставила влюбиться и его самого.
Вечно эта любовь становится на пути великих свершений! Сколько времени потратило человечество впустую на эту треклятую любовь! В случае с Аполодоро это и понятно: он сын своей матери, разве она не влюбилась в свое время в него, Авито?
Ведь если хорошенько подумать, она, в сущности, влюблена в него и теперь! Любовь, друг мой, не индуктивна, а дедуктивна, она движется не от конкретного к абстрактному, а, наоборот, спускается от абстрактного к конкретному, ее вернее определил Платон, чем Аристотель, она начинается с любви к женщине вообще и в каждой особи воспринимает только вид; конкретизация, по-видимому, приходит много позже… Я говорю «по-видимому», ибо в реальной действительности она полностью конкретизируется только в чувствах героических, исторических, ставших легендарными, в них абстрактное получило свое абсолютное воплощение: Джульетта, Беатриче, Дидона, Исабель де Сегура, Шарлотта, Манон Леско [26] — это всё конкретные воплощения абстрактной идеи….
А что, если конкретно? Любовь Аполодоро действительно прошла стадию конкретизации. Случилось это в доме учителя рисования, где Аполодоро вместе с другими юношами оттачивал свой талант.
Дон Эпифанио, добрый по натуре человек, из которого, по мнению многих, мог бы получиться великий художник, привязался к юноше. Поправляя ему рисунок, он обычно говорит:. Дон Авито не в восторге от странных идей дона Эпифанио, или, как он их называет, антиидей, но, в конце-то концов, идеи рисованию не помеха. И Авито идет на компромисс. Еще один компромисс — куда ни шло. Как-то раз, то ли направляясь в студию, то ли выходя из нее через квартиру дона Эпифанио, Аполодоро увидел в полутьме коридора призрак: девичью фигуру, которая не шла, а бесшумно плыла по воздуху, едва касаясь пола.
В другой раз он увидел через полуоткрытую дверь в глубине комнаты, возле крытого балкона, ту же фигуру, склоненную над шитьем в мягком свете, пробивавшемся сквозь занавески, словно перед ним была картина, написанная неискушенной рукой, не образ во плоти, а скорее символ этого царства уюта и полумрака, нежная фиалка домашнего очага. Неяркий свет мягко оттенял линии ее профиля, четкого, как на свинцово-стеклянной мозаике, ее полуоткрытые уста как будто беззвучно молились, а грудь мерно вздымалась и опускалась над шитьем.
Это видение зачаровало Аполодоро. Но вот Кларита открывает ему дверь, расцветает невольной улыбкой, а глаза у нее такие озорные, такие выразительные, искренние, многозначительные, в них столько воспитательной и дидактической силы!
Они — живое приглашение к жизни, непрерывный урок искренности и любви! Коснеющим языком бормочет Аполодоро: «Добрый день!
Какая талантливая девушка, как она развита, как во всем разбирается, как до всего доходит чутьем, как одарена, как она цельна, трансцендентна, циклична!
О, «заходите, заходите! В них — наука чистейшей воды. Больше: наука наук! И того больше! А что же еще? Но откуда в нем такая смелость, решимость, не рекомендуемая педагогикой, не свойственная гению?
У него изменяется состав крови, он сбрасывает со своей души старую оболочку и появляется в новом обличье — он мужчина. Сердце его переходит на галоп, и от этого галопа кровь ударяет ему в голову, и называется этот удар любовью. Да, бывают приступы, колики, обострения любви, охватывающие все существо человека, когда любимый образ — единственная зацепка в жизни. Да, «надо жить, жить, а все остальное — дребедень», — говорит отец той, что стала для него жизнью.
Отныне Аполодоро уже не так одинок в своем тайном саду блаженства. Перед ним открылся мир. Аполодоро начеку, он ждет удобного момента, вроде того что представился ему недавно, тогда Кларита исчезла, но ее улыбка наполнила дом атмосферой любви. То ли улыбка ее — воплощение духа всего дома, то ли весь дом — воплощение ее улыбки, поди разбери! Сама барышня, должно быть, догадывается, в чем дело, Ибо, когда она встречает Аполодоро, взгляд ее становится глубже, а рот чуточку открывается.
А что же дон Эпифанио? Ему ситуация, видимо, ясна: разве не другим тоном произносит он теперь свои неспешные сентенции? И какая в них глубина! Какой он талантливый человек! Сумел произвести на свет такую дочь! Неосознанный талант — это и есть гений. Куда уж тут дону Фульхенсио! Книге афоризмов, опусу «Ars magna» и всей сверхчеловеческой ритмической философии противостоит Кларита!
И вот момент наступил. Как стучит сердце! Аполодоро боится, что Кларита услышит его стук, пробует сдержать его, успокоить. А у Кдариты сердце замирает в ожидании чего-то, что должно последовать за этим торжественным молчанием. Совсем запыхался. Бегать не надо, шагом дойдешь быстрей… Ну, ладно, закончи эту ногу, тень клади не так резко. На следующий день Аполодоро кажется, что вешалка в коридоре, картины, весь дом — все испаряется вокруг нее, а тело и дух юноши, все его существо являет собой один нетерпеливый вопрос.
Входит в жизнь. Любовные приступы у него пройдут, превратятся в постоянную, непрерывную и неизлечимую сладкую боль. У Клариты теперь есть жених, как у большинства ее подружек, теперь и она узнает, что такое быть невестой, какие речи и разговоры ведутся с женихом. У нее есть жених, она взрослая. Амур, будучи сам мальчиком, подсказал Аполодоро детскую хитрость: подружиться с Эмилио, братом Клариты, и таким путем обрести прочные позиции в ее доме. Дон Эпифанио вроде бы ничего не заподозрил, но за обедом сказал сыну:.
Так Аполодоро становится вхож в дом Клариты и под предлогом дружбы с Эмилио подолгу задерживается там; дон Эпифанио, наверное, думает: «Что с ним поделаешь! А вечера, о, эти зимние вечера! Огонь очага окрашивает все вокруг в красные тона: меха для наддува, каминные щипцы; Кларита, сидящая у огня, подбирает юбки, чтобы не обгорели, и показывает маленькие ножки; красные отблески пламенеют на ее щеках, нежных, как половинки оранжерейного абрикоса, спелого и сладкого, с тонкой прозрачной кожицей.
А глаза, о, ее глаза1 Они созданы для того, чтобы смотреть спокойно и безмятежно. Ах, какой зверек! Какой грациозный домашний зверек! Ленивая кошечка, тихая, ласковая, уютно мурлыкающая… А когда заговорит — что за милые глупости, одна другой милей! Особенно когда жениху и невесте удается сказать друг другу два-три слова наедине, в прихожей. Повидала меня сегодня! Сегодня она меня повидала, смотрела на меня своими ясными глазами; я видел в них себя маленьким-маленьким, вверх ногами, свернувшимся калачиком в круглых зрачках ее невинно-чистых глаз!
Что касается Эмилио, то он смотрит на сестру с покровительственным видом, как бы говоря: «Знаю я твой секрет! И какие глупые эти влюбленные! Слюнтяи, больше ничего! Что происходит с мальчиком? Нет лп у него какой-нибудь психической травмы, серьезного нарушения кенестезии?
Может, у него переход к половой зрелости, а может, глисты? Или, чего доброго, мономания? А вдруг это зарождение гениальности, метадраматический момент, мгновение свободы, и вот-вот он скажет свою отсебятину? Или у него процесс конкретизации любви? Ночью, лежа в постели, Аполодоро чувствует, как тело его пухнет, увеличивается в объеме, заполняет собой все его жизненное пространство, и в то же время духовные его горизонты отдаляются, его окутывает атмосфера неопределенности.
В нем пробуждается голос Человечества: в глубинах его сознания прадеды и пращуры, давно отошедшие в небытие, напевают сладкие колыбельные, обращенные к далеким, не рожденным еще правнукам.
В любви открывается ему вечность, мир обретает для него смысл, сердце нашло тропинку, и теперь не нужно бродить наугад по горам и долам.
Шум жизни начинает складываться для него в стройную мелодию, он уже постиг, что, если оперировать синтетическими суждениями и априорными формами Канта, то можно сказать, что единственным априорным синтетическим суждением, внутренней силой, организующей внешний хаос, является любовь.
Она затрагивает вещественную сторону реального мира, делает ее доступной для духовного восприятия; мир обретает объем, плотность, прочность, наполняется реальным содержанием. Это единственное, что не нужно доказывать, что ясно само собой, вернее, что доказательству и не подлежит. Мир, в котором мы живем, уже не театр, что бы там ни говорил дон Фульхенсио, на сцену ворвался ветер бесконечности, бескрайней и таинственной реальности, окружающей театр.
А какой свет! Какой свет зажегся сразу в сердце! Как он осветил весь дом! Почему сегодня его бедная полусонная мать, обняв и поцеловав сына залилась слезами: «Луис! Мой Луис, Луис ты мой, Луис!.. В итоге, экстенсивный экономический рост был дополнен углубляющимся коррумпированием государства и деградацией общества вследствие экспансии криминальной субкультуры. Таким образом, в Парагвае имел место уникальный «сплав» структур государства, криминала и бизнеса. В рамках стронистского режима также сложилась и собственная оригинальная модель социально-экономической политики.
Следуя собственным установкам, Стресснер стремился создать благоприятные условия для развития частного бизнеса — упразднив, в частности, налог на прибыль, и последовательно следуя модели «минимального государства. Государственные расходы при этом последовательно поддерживались на низком уровне. Между тем, экстенсивный подход в экономике как это нередко бывает с каудильистскими режимами с учетом их мобилизационных возможностей был способен обеспечивать успехи в кратко- и среднесрочной перспективе.
В частности, именно при Стресснере были реализованы несколько крупных инфраструктурных проектов, прежде всего в гидроэнергетике, построена сеть современных дорог и десятки новых городов. Возникли либо были восстановлены «структурообразующие» промышленные отрасли пищевая, цементная, сталелитейная , произошел подъем и не только «валовом» отношении сельхозпроизводства в результате раздачи фермерам земельных наделов.
Начал экономически осваиваться ранее малоосвоенный восток страны. Появились и соответствующие символы «новой политики и новой экономики» — построенная с участием бразильского капитала ГЭС « Итайпу » превратившая Парагвай в страну-экспортера электроэнергии и построенный на пересечении границ трех стран порт Флер-де-Лис позднее — Пуэрто-Преcиденте-Стресснер, сегодня — Сьюдад-дель-Эсте.
Наряду с этим, при Стресснере утвердилась практика использования «теневых» сообществ и их ресурсов для осуществления масштабных социальных проектов — например, создание ранее отсутствующей социальной инфраструктуры в знаменитом столичном районе Чакарита под патронажем упомянутого нами ранее партийно-криминального нотабля Рамона Акино.
В то же время, как уже говорилось, столь глубокое слияние государства и криминальной среды способствовало глубокой деградации не только государственных институтов, но и самого общества. Организованная и переплетенная многообразными связями с государственными структурами преступность на долгие десятилетия превратилась не просто в социально-политическое сообщество, но фактически во вторую после «силовых» структур по масштабам влияния силу Парагвая.
Символом достижений стронистского режима стала аграрная реформа, уменьшившая социальное напряжение и расширившая электоральную базу действующей власти. Для ее проведения в году был специально создан Институт сельскохозяйственного благосостояния Instituto de Bienestar Rural, IBR во главе с «режимным технократом» Хуаном Мануэлем Фрутосом-младшим — который попутно возглавлял ориентированное на Стресснера крестьянское движение и «идеологический сектор» режима. Колонизируя «восток», правительство создало — тысяч новых крестьянских хозяйств.
При этом стоимость участков для новых владельцев была символической; с целью решения проблемы «парцеллярности» поощрялись кооперативы и проводилась линия на создание агрохолдингов.
Реформа, как это традиционно имело место при стресснеровском режиме, сопровождалась мощным коррупционным «шлейфом», и имела выраженный политизированный характер: лучшие участки получили члены семейства Стресснеров, многочисленные активисты «Колорадо», полицейские служащие и военные, члены лояльных режиму общественных организаций, а также представители немецкой общины, члены мессианских религиозных групп из США и недавние мигранты из дружественной Бразилии.
Реформа ставшая своеобразным проявлением стресснеровской политики популизма , тем не менее, уменьшила остроту социального напряжения, снизила уровень поддержки «левых» сил, не решив при этом окончательно проблему бедности и социального расслоения. Едва ли не хроническая для Парагвая проблема голода особенно проявлявшаяся в сельской местности была решена режимом Стресснера посредством масштабной кампании по внедрению сои в сельское хозяйство, которая началась еще в году и уже вскоре привела к рекордным урожаям этой культуры.
Еще одним направлением дирижистской политики государства стала масштабная механизация сельского хозяйства — для чего использовались как иностранная помощь, так и ресурсы собственного Banco Nacional de Fomento, закупившего для фермеров сотни тракторов.
Лучшему экономическому освоению территорий страны способствовали упоминавшиеся инфраструктурные проекты режима — строительство большого числа мостов и дорог, включая стратегическую Дорогу Трансчако Ruta Transchaco , пересекавшую знаменитый и стратегически значимый экономико-географический регион.
Таким же экстенсивным методом были построены в ряде населенных пунктов школы, университеты, больницы, новые деревни и упомянутый портовый город, названный «портом президента Стресснера», ставший крупным центром беспошлинной торговли. Помимо этого, в стране была фактически создана современная гражданская авиация ставшая доступной для многих ее граждан и перестроена на современный манер столица Асунсьон, в котором появились ранее недоступные жителям коммунальные блага включая водопровод.
Правительство Стресснера, никогда не имевшее последовательной стратегии социального развития, все же прибегало к реализации отдельных социальных проектов — включая строительство дешевого жилья для малоимущих дешёвые типовые дома с минимумом удобств и без капитального фундамента , что являлось традиционной для многих латиноамериканских диктатур формой «грубого популизма».
Строительство жилья было дополнено программой по предоставлению жилищных кредитов малоимущим, что позволило 4 тысячам семей в разных городах страны обрести свое жилье. Семьям с невысоким доходом в решении «жилищного вопроса» помогал Парагвайский институт жилищного строительства и урбанизма Instituto Paraguayo de Vivienda y Urbanismo.
При этом бедность и социальная бесперспективность оставались атрибутами жизни немалой части населения страны — на фоне роскошного существования элитного слоя, представители которого и не пытались скрывать свой образ жизни от соотечественников; в результате репутация Парагвая как «страны социальных контрастов» только укрепилась. Благодаря реализованным социально-экономическим инициативам в правление Стресснера увеличилась доля среднего класса прежде всего городского.
Однако отсутствие социальной политики приводило к социальной деградации, закрепив существование т. При этом парагвайское государство при Стресснере оставалось последовательно «антисоциальным». Средняя продолжительность жизни в Парагвае при Стресснере едва превышала 50 лет, в то время как уровень детской смертности был одним из самых высоких среди латиноамериканских стран; параллельно с этим, неграмотными оставались до половины населения.
Медицинское обслуживание, кроме как в столице и крупнейших городах, практически отсутствовало — поскольку отсутствовала государственная система здравоохранения. Все это, однако, не мешало вождю парагвайской нации проводить избирательные кампании под лозунгом «Мир, работа и благополучие со Стресснером». Стимулируя и консервируя социальное расслоение, Стресснер сумел добиться увеличения доли богатых и зажиточных парагвайцев по отношению к нижестоящим имущественным категориям.
Рост и развитие городов способствовали складыванию урбанизированной прослойки, приближающейся к стандартам жизни среднего класса. Экстенсивные проекты в духе своеобразно понятого парагвайскими властями дирижизма действительно стимулировали экономический рост с начала х гг. При этом, несмотря на экономический рост, имевший место до начала х годов, общая ситуация в экономике Парагвая по-прежнему сильно зависела от конъюнктуры внешних товарных и финансовых рынков.
Тем не менее, в сравнении с предшествующими периодами послевоенной разрухи и экономической отсталости, порожденной военными поражениями и внутриполитическими потрясениями, результаты режима в экономике выглядели скорее позитивно. Политическое напряжение, разлагающая коррупция и моральная усталость пребывающего в состоянии фрустрации общества сказались в итоге и на общем состоянии парагвайской экономики. Стремление вылечить испытывавшую многочисленные проблемы экономику, не прибегая при этом ни к политической либерализации, ни к построению социального государства, столкнулось с неизбежными социальными, культурными и морально-психологическими препятствиями.
Несмотря на политическую одиозность и возрастающую коррумпированность режима, международные финансовые институты уважали Стресснера за финансовую дисциплину, позволявшую добиваться льготных условий кредитования, предоставляемого Парагваю Всемирным банком, что позволило ему поддерживать устойчивость национальной валюты. Показательно, что в качестве одного из ключевых гарантов стабильности валюты Парагвая Стресснером рассматривались… сотрудничество с ЦРУ, также выполнявшего функции по привлечению инвестиций Всемирного банка.
Начиная с года, сотрудники ЦРУ активно работали в Парагвае на основании лицензии Агентства развития, участвуя в том числе в «ротациях» кадрового состава правящей партии «Колорадо» и в «упорядочении» ее электората. Впрочем, подобное смешение экономических, внешнеполитических и идеологических мотивов в текущей политике является характерным для режимов, стремящихся и готовых добиваться сохранения себя экстраординарными средствами.
У стронизма существовало и собственное самобытное идеологическое «лицо». Его идеологией являлся правый консерватизм одновременно являвшийся идеологической платформой правящей партии «Колорадо» , дополненный плохо скрываемой экспансией криминальной субкультуры, поведенческой раскованностью и бытовыми свободами — не свойственной многим аналогичным режимам в Латинской Америке.
Фактически, Стресснеру и его идеологам действительно удался синтез традиционализма и западного либерализма, которые соединялись на платформе доктринального антикоммунизма.
Большое место в рамках официального парагвайского дискурса занимали традиционные ценности католической культуры, дополненные некоторыми идеологическими установками в духе либеральной демократии что превращало Парагвай в своеобразную идеологическую «витрину» для США и других демократий Запада. Официальная идейно-политическая триада — « Мир, Справедливость, Демократия » — была выдержана во вполне центристском духе.
При этом нередко во вполне «инструменталистском» ключе режим Стресснера характеризовался просто как антикоммунистический было бы правильнее сказать — интегрально-антикоммунистический , без каких-либо добавлений — при том, что стронизм был гораздо более многогранным явлением в политическом смысле. При этом было примечательно, что праворадикальная по своим истокам стронистская доктрина явно тяготела к фашизму и даже национал-социализму.
В реальности официальный Асунсьон предоставил убежище бежавшим из Европы нацистам до тысяч человек , и даже такой одиозной фигуре, как Йозеф Менгеле. Крайний антикоммунизм Стресснера и его немецкое происхождение обосновывали подобный специфический выбор, на который его друзья из «свободного мира» до времени закрывали глаза. Социальные «отдушины» стронистского режима — значительные бытовые свободы и криминальная субкультура де-факто не ограничивалась и не подавлялась , а также известная самостоятельность при условии внешней лояльности власти и ее курсу печати, литературы и кинематографа — отличали его от ряда других современных ему латиноамериканских диктатур, десятилетиями удерживавших собственные общества в состоянии морально-психологического «удушья» методами бюрократической регламентации.
Другим важным мобилизационным инструментом стронизма являлся социальный популизм, не чуравшийся отсылок к идеям равенства и справедливости. Данные установки активно транслировал не только сам Стресснер, но и главный идеолог режима Хуан Мануэль Фрутос.
Последний лично курировал несколько проектов, призванных дискредитировать «искаженные» реалии «реального социализма» под руководством «партийной номенклатуры» — и представить на этом фоне социальные инициативы стронистского режима в максимально выгодном свете. Идеологическая работа принесла свои плоды — влияние «идеологических альтернатив» стронизму в парагвайском обществе было уменьшено.
В итоге сложился специфический симбиоз право-консервативной культуры транслируемой сверху и криминально-популистской субкультур воспроизводящейся снизу , обнаруживших некоторые черты сходства культ силы, неприятие «левизны» и либерализма, недоверие к интеллигенции и др.
Стронистский режим был в высокой степени персонализирован. Пропаганда активно транслировала и навязывала обществу образ Стресснера как главы государства — своеобразной корпорации, построенной «сверху вниз» на основе лояльности и верности некоторым общим ценностям. Все структуры власти замыкались на президента им принимались все ключевые политические решения. Стресснер последовательно позиционировался как гарант мира, развития и процветания.
Сомнения в его лидерстве равно как и отсутствие его портрета в личном кабинете чиновника или общественного деятеля рассматривались как признак «ментального расстройства». Благодаря усилиям государственной пропаганды, Стресснер был последовательно возведен в статус «отца парагвайской нации» — будучи объявлен прямым продолжателем «исторической линии», идущей от легендарного доктора Франсиа , национальных героев Франсиско Антонио Лопеса и Франсиско Солано Лопеса, и направленной на политическое самоутверждение Парагвая.
Цитаты парагвайского лидера стали ключевой составляющей официальной риторики. Его дружбы искали главы многих других латиноамериканских государств от Бразилии до пиночетовской Чили , признавая его своеобразное «неформальное» лидерство в Организации американских государств ОАГ , что опять же было нехарактерным для представителя небольшого государства.
И причиной такого влияния были не только «тесные» отношения с США вплоть до отождествления парагвайских внешнеполитических интересов с американскими, что подкреплялось соответствующими политическими решениями , но и специфическое харизматическое обаяние Стресснера и его брутальный внешний образ. Стремясь избежать рутинизации своей харизмы, диктатор своими публичными поступками периодически подчеркивал неразрывное единение с народом — так, укреплению образа «близкого к людям лидера» содействовали регулярные прогулки по городу без охраны, равно как и непосредственное общение с обычными людьми в местах, в которых время от времени появлялся Стресснер.
Популярности образу Стресснера среди широких масс добавляли присущие ему политическая интуиция, умение анализировать ситуацию и оперативно претворять принимаемые решения в жизнь.
Диктатор был энергичен, производил впечатление трудоголика появлялся в кабинете с раннего утра, что было нехарактерно для латиноамериканских правителей , постоянно проявлял способность к коммуникации с людьми в режиме «нон-стоп». Многим парагвайцам импонировал его своеобразный брутальный и мрачноватый юмор, за которыми видели мужественную натуру.
В отличие от целого ряда латиноамериканских диктаторов и представителей «диктаторских династий», Стресснер не стремился к демонстративной роскоши, не имел неудержимой тяги к личному обогащению что, однако, не мешало последовательно наращивать благосостояние своего семейства ; сюжеты, связанные с наличием у Стресснера персонального гарема, в который собирали девственниц со всей страны, стали известны широкой общественности позже.
Помпезным развлечениям «элитного слоя» он предпочитал поездки на современных скоростных автомобилях закреплявшие мачистский образ вождя , игру в шахматы и рыбалку. Вместе с тем, все описанные выше особенности и проявления персональной харизмы и образа парагвайского диктатора не компенсировали накопления эффектов, описанных в знаменитых романах Габриэля Гарсиа Маркеса и Марио Варгаса Льосы на соответствующие латиноамериканские сюжеты; «осень патриарха» и все сопровождающие ее социальные последствия постепенно становились неизбежными.
Стресснер за годы своего президентства довел обозначенный еще Мишелем Фуко принцип «исключения» как основания социального и политического порядка в политике до логического конца. Политические репрессии при Стресснере имели системный и адресный характер, и прежде всего благодаря слиянию государственной политической полиции с парамилитарными « эскадронами смерти ».
При этом данные о численности жертв политических преследований разнятся по разным источникам — так, если общее число заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях за все годы существования режима достигало полумиллиона человек, в то время как число убитых за годы диктатуры составило, по разным оценкам, от 10 до 50 тысяч человек, а пропавших без вести — человек.
При этом полный список жертв режима еще окончательно не составлен и не подтвержден — несмотря на активную деятельность Комиссии по установлению истины и справедливости, а также обнаруженные в году в асунсьонском пригороде Ламбаре «Архивы террора», содержащие уникальные и масштабные сведения о терроре во времена Стресснера.
Машина террора при Стресснере имела разветвленный характер, и основывалась на специфическом разделении труда между публичными репрессивными органами и формально «общественными» карательно-террористическими структурами. Характерно, что некоторые из перечисленных органов пытались сформировать аффилированные гражданские структуры — так, Антонио Кампос Алум стоял во главе альянса антикоммунистических общественных организаций CECA, призванного мобилизовать общественность на дело борьбы с «прокоммунистическими силами».
Руководители перечисленных организаций не чурались «черновой» работы — они лично участвовали в допросах и пытках, особенно если дело касалось преследования видных фигур от оппозиции; в особых случаях в допросах подозреваемых и арестованных участвовал и сам Стресснер — когда речь шла о покушениях на его собственную жизнь а заговоры с подобной целью действительно имели место быть — с участием как леворадикалов, так и оппонентов Стресснера из рядов «Колорадо», ориентированных на Августина Гоибуру.
Парагвайские специалисты в области репрессий и террора, несмотря на приобретенный ими опыт, пользовались «консультациями» со стороны эмигрировавших в большом количестве в Парагвай нацистских преступников включая бывших функционеров СС.
Объектом методичного преследования стресснеровского режима являлась Парагвайская компартия, принадлежность к которой наряду с пропагандой идей коммунизма считалась тягчайшим государственным преступлением в соответствии с Законом о защите демократии.
Жертвами изощренных пыток стал генеральный секретарь ПКП Мигель Анхель Солер , его преемник Антонио Майдана оказался в числе нескольких сот «пропавших без вести» лиц, в то время как лидер молодежной организации партии Дерлис Вильягра завершил свои дни в концлагере.
Тем самым разгром Компартии Парагвая как организованной силы был практически завершен. Вторым по степени опасности для режима считались т. Приверженцы идей Флейтаса, отпочковавшиеся от «режимной» «Колорадо», создали движение МОПОКО , продвигавшее идеи «прогрессивного колорадизма» — то есть стояли на социал-реформистских позициях.
Попытка создания альтернативы внутри «партийной среды» рассматривалась в качестве чрезвычайной угрозы, сравнимой с коммунистической, и была жестоко подавлена.
Следствием этого подавления стал отход от МОПОКО его знаковой фигуры Флейтаса; его преемник Августин Гоибуру был похищен в Аргентине и убит, что означало закат самого движения, выступавшего за «умеренную альтернативу». Репрессивная активность стронистского режима выходила далеко за рамки государственных границ Парагвая.
Именно Стресснер стал одним из ключевых инициаторов и своеобразным «гнездом» континентальной антикоммунистической операции «Кондор» , направленной на подавление активности «левых» сил в нескольких сопредельных странах Южной Америки. С парагвайской стороны проведение операции курировал и координировал генерал Фретес Давалос ; непосредственно «на земле» в процессе реализации операции оперативными работали «мэтры террора» Кампос Алум и Пастор Коронель.
Подобное «сотрудничество» позволило осуществить ликвидацию целого ряда лево-оппозиционных и либеральных деятелей за пределами территории их собственных стран, что стало своеобразной демонстрацией «репрессивной мощи» диктаторских режимов упомянутых государств, включая Парагвай; хотя случались и провалы, дискредитирующие репутацию «тайной полиции» — таковым для стресснеровских «силовиков» стало убийство в Асунсьоне 17 сентября года свергнутого никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы , гарантии безопасности которому дал лично Стресснер.
Провал «политической полиции» предопределил перераспределение «силового ресурса» парагвайского режима в пользу военных — что и стало в итоге одной из предпосылок для государственного переворота года, отрешившего Стресснера от власти.
Репрессивная система, достигнув апогея своей помощи, постепенно исчерпала свой ресурс «политической полезности» и целесообразности. Помимо широко представленных репрессивных, стресснеровский режим не избежал и откровенного геноцида. Годы стронизма обернулись исторической драмой для парагвайских индейцев, несмотря на демонстрируемую режимом в пропагандистских целях симпатию и даже элементы неформальной опеки в отношении автохтонного населения страны — индейцев.
Следует напомнить, что роль индейцев-гуарани в формировании парагвайской идентичности является значительной достаточно вспомнить государство иезуитов, существовавшее в XVI-XVII вв. Помимо этого, язык гуарани имел статус второго государственного, а национальная валюта в году сменила свое название с песо на гуарани.
В то же время, преследование индейцев Парагвая как особой этносоциальной категории приобрело при Стресснере особый масштаб и характер — для обоснования чего нередко использовались и социал-дарвинистские идеи, и специфические социально-расовые концепции. Особой «мишенью» для репрессий стало племя аче , находящегося на первобытном уровне развития: при этом имело место специфическое применение принципа «разделяй и властвуй»: белые парагвайцы осуществляли геноцид аче с согласия индейцев- гуарани , перенявших «цивилизационные стандарты» и «модели поведения».
В результате от некогда многочисленного племени осталось около пятисот человек. Не избежали геноцида и сами «привилегированные автохтоны»: одна из ветвей гуарани вследствие «особых мер обращения» депортации, сгон с земли, сознательное отравление пищи и воды и др.
При Стресснере особый размах приобрела формально незаконная работорговля, включавшая в себя продажу на «черном рынке», как взрослых индейцев, так и детей. В результате, ООН в году выдвинуло против стресснеровского режима официальное обвинение в рабовладельческих практиках и геноциде, что стало основанием для последующей изоляции.
При всей значимости насилия как инструмента стресснеровского режима, парагвайский диктатор сравнительно умело и гибко регулировал его масштабы в зависимости от потребностей политической ситуации внутри Парагвая и вокруг страны. Важным инструментом для снятия социального напряжения и уменьшения международного давления была периодически осуществляемая Стресснером «либерализация режима».
Первая масштабная попытка подобной «либерализации» случилась в году, когда по инициативе «партийного актива» «Колорадо» было отменено осадное положение, амнистированы и освобождены часть политзаключенных, разрешено вернуться политическим эмигрантам, произошло некоторое смягчение цензуры. Менее масштабными оказались меры года, когда были освобождены часть политзаключенных. Осуществленные «либерализации» способствовали общему «смягчению» режима — политические репрессии стали более «избирательными», и стали иметь более «латентный» характер.
При этом обещание Стресснера отказаться от введения ЧП окончательно, данное им представителям студенческой молодежи, так и не было выполнено в связи с произошедшим ближе к концу его правления подъемом протестного движения. В итоге, благодаря умело выстроенному политическому механизму и эффективному контролю за «правящим классом» страны Стресснеру удавалось сохранять свою власть на протяжении 35 лет — дольше, чем кому-либо из глав латиноамериканских государств в XX в.
При этом Стресснер отождествил себя с созданным проектом настолько, что не мыслил своего политического существования в отрыве от него — поэтому ревизия наследия Стресснера оказалось делом сложным, и до сих пор не совершена до конца.
![Scientaevulgaris: истории из жизни, советы, новости, юмор и картинки — Все посты | Пикабу](https://sun9-77.userapi.com/impf/c845124/v845124233/b9821/foIqwl3PCOA.jpg?size=600x600&quality=96&sign=55373450b18b6fd10526f5975ea69b51&c_uniq_tag=vqQ26NXyDNgYYdPjqyhNQ_MwdnPO39vbu7VVgHHOwy8&type=album)
Альфредо Стресснер действительно проявил себя неординарным образом на стезе режимно-политического строительства. При этом утвердившийся как самостоятельное явление стронизм вышел за рамки традиционного латиноамериканского каудильизма хотя и нес в себе ряд родовых черт — в частности, такие, как клиентарные отношения с ближайшим окружением на принципах «корпорации насилия», отсутствие институциализированных механизмов наследования власти, насильственные формы и способы политической конкуренции, стремление главы режима сохранить свой властный статус [5] — и последовательно эволюционировал в сторону султанизма, когда постепенно исчезали даже неформальные ограничения личной власти диктатора.
Стресснер также создал в Парагвае собственную модификацию каусикистского режима [6] — ангажировав в структуру формируемого им политического порядка представителей целого ряда влиятельных страт и уменьшив значение фактора гетерогенности парагвайской элиты. Он превратил в своих персональных клиентов не только свое ближнее окружение, но также элиту армии, политики и бизнеса, охватив свои влиянием ключевые сети, связанные с распределением ресурсов в не слишком богатой стране.
Наконец, Стресснер превратил Парагвай в специфическую разновидность семейного государства [7] — когда семейно-клановые связи пронизывали всю «социальную ткань», были положены в основу реальных властно-управленческих практик. При этом, как уже говорилось, парагвайским режимом последовательно маргинализировались целые социальные слои и группы индейцы, городская и сельская беднота и др. При этом демократические политические институты функционировали, и выборы регулярно проводились с предсказуемым результатом, что являлось индикатором стабильности.
В конечном итоге, Стресснер — это человек, который сделал развитие Парагвая относительно стабильным в десятилетия, когда его соседи переживали масштабные потрясения и колебания изменение политического вектора, протестные движения, военные перевороты, конфликты с соседями и т. Экономическая модернизация — если иметь ввиду создание высокотехнологичной экономики с современной структурой — в стресснеровском Парагвае также не состоялась, поскольку наиболее организованные и влиятельные «группы экономических интересов» — представители военно-бюрократической элиты, организованного криминалитета и «контрабандного капитала» границы между которыми были, впрочем, условными не были в ней заинтересованы, гарантированно получая привычные для них «рентные» доходы в условиях созданной Стресснером экономической системы.
В то же время, благодаря сравнительно успешному использованию экстенсивных возможностей экономического развития, по уровню среднегодовых доходов населения сегодняшний Парагвай в Южной и Центральной Америке находится в середине списка стран — что, разумеется, не означает богатства парагвайской нации.
Созданная Стресснером политическая модель достаточно успешно воспроизводила себя в течение трех с половиной десятилетий. Представитель либеральной оппозиции не связанный с партией «Колорадо» оппозиционер Фернандо Луго сумел победить лишь на шестых после свержения диктатора президентских выборах, однако избрание Марио Абдо Бенитеса-младшего на пост президента прошлое показало, что наследие прошлого и социальный «запрос на стронизм» пусть и в видоизмененной форме так и не преодолены до конца.
Стресснер действительно остановил начинавшуюся в году гражданскую войну — при этом лишив общество на десятилетия возможности выбора политической и социально-экономической альтернативы. За десятилетия стресснеровского правления диктатура стала реальностью и адаптировалась к стране, а страна — адаптировалась к ней. Стронизм действительно позволил Парагваю сохранить государственный суверенитет, используя эффекты «двухполярного мира».
![Любовь и педагогика - де Унамуно Мигель (Miguel de Unamuno) | asics-shop.ru - православный портал](https://i.cdn01.ru/files/users/images/a1/36/a136e7e0c91f303559f72f2d6c7b0633.jpg)
Между тем, сохранение суверенитета и «замораживание» властной системы не помешало глубокой внутренней деградации государства и общества. Стресснеровский режим позволил парагвайскому обществу избежать жесткой политико-идеологической поляризации — но при этом деформировал на десятилетия политико-идеологическую плюралистическую структуру, которая лишь восстанавливается в течение нескольких десятилетий после падения стронистского режима.
Отказавшись от глубоких социальных реформ и полноценной модернизации, Стресснер фактически остановил социально-экономическое развитие, и с определенного момента сделал невозможными качественные и глубокие социальные изменения.
Социал-дарвинизм и экспансия криминальной субкультуры затормозили становление гражданского общества и подорвали само понятие «общего блага» в общественном сознании — что неизбежно сказалось и продолжает сказываться на жизни и развитии парагвайского общества по сию пору. Поддержанная государством экспансия «неформального сектора» ослабила публичные и гражданские начала, затруднив формирование гражданского общества в Парагвае.
Из-за политики Стресснера в Парагвае оформился своеобразный «консенсус неразвития» — то есть фактическое согласие значительной части с определенного момента — устойчивого большинства общества на социальную деградацию и отказ от реформ во избежание возможных потрясений. В итоге в Парагвае сложилась ситуация, когда «верхи» и «низы» по разным причинам соглашаются на существующую дефектную политическую и социально-экономическую модель — а пытающиеся изменить ситуацию силы жестко подавляются и последовательно маргинализируются.
Все это напоминало ситуацию, описанную Шарлем Монтескье во 2 главе 8 книги его знаменитого сочинения «О духе законов», связанную с сознательным развращением «правящим классом» всего общества: «Это несчастье постигает народ, когда те, которым он доверился, стараются его развратить, желая этим скрыть свою собственную испорченность.
Чтобы он не заметил их властолюбия, они говорят ему о его величии; чтобы он не заметил их алчности, они постоянно потакают его собственной алчности. Разврат будет усиливаться среди развратителей и тех, которые уже развращены» [8].
Выход из подобного «консенсуса деградации» для многих из обществ и стран, принадлежащих ко «Второму миру», является весьма затруднительным, и зачастую не реализуется. Подобную политическую стратегию невозможно в полном смысле определить как консервативную — то есть нацеленную на эволюционное преумножение того здорового и жизнеспособного, что существует в обществе. В случае стресснеровского Парагвая речь, скорее, идет о принуждении общества к деградации в целях более успешного манипулирования им — вплоть до того момента, когда ситуация станет необратимой общество деградирует настолько, что не сможет оценить масштабы своего упадка.
Изменения в таких системах становятся возможными в результате выступления против существующего порядка одного из сегментов «элиты», простимулированных извне — при этом вопрос о том, как еще долго само общество должно будет накапливать культурный и социальный капиталы для того, чтобы добиться от «правящего класса» действительно глубоких и качественных изменений системного характера, остается принципиально открытым. В этом отношении урок стресснеровского Парагвая для стран «Второго мира» остается по сию пору актуальным.
Res Publica. Potsdam Welt Trends, The Life and Times of a Caribbean Dictator. Галерея тиранов. Moral Basis of a Backward Society. Chicago, The Caciques. University of New Mexico Press, Клиентела как модель политического порядка и политических изменений. О духе законов. Книга 8. Глава 2. Монтескье Шарль Луи. Баскина — М. После этого исследования переосмысливаешь политическую теологию Карла Шмитта — что если философский деизм есть и в самом деле необходимая теологическая предпосылка консервативной демократии?
Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться. Закрыть меню О проекте. Предыстория вопроса. Социальная структура и экономические отношения Длительное существование стронистского режима неизбежным образом трансформировало социальную структуру.